Европейский парламент присудил премию Сахарова за свободу мысли 2026 года Международному уголовному суду. Эту ежегодную премию вручают за защиту прав человека и демократии. МУС судит людей, обвиняемых в геноциде, преступлениях против человечности и военных преступлениях. Церемония награждения должна пройти в декабре.
Такой выбор сделан в тот момент, когда суд оказался под давлением со стороны США. В этом месяце администрация Трампа объявила о санкциях против МУС, которые должны вступить в силу через шесть месяцев. Это произошло после того, как суд выдал ордер на арест премьер-министра Израиля Биньямина Нетаньяху по обвинению в предполагаемых преступлениях в Газе. Лидеры ЕС заявили, что суд должен иметь возможность работать независимо, а Брюссель рассматривает правовые меры, чтобы защитить его от санкций.
Другими финалистами стали находящийся под стражей лидер танзанийской оппозиции Тунду Лиссу, которому может грозить смертная казнь, если его признают виновным в государственной измене, и иранские сёстры-близнецы Таране и Ромина Рахими. После участия в антиправительственных протестах Таране приговорили к смертной казни, а Ромину — к 36 годам тюрьмы.
Именно к этому списку финалистов я всё время возвращаюсь. Международный суд, задержанный политический лидер и две заключённые сестры оказались в одном состязании — словно их мужество и значимость можно расставить по местам на пьедестале. Не думаю, что это вообще возможно.
Но сам выбор мне понятен. Присуждая премию МУС, парламент показывает, что хочет защищать сам механизм международного правосудия, а не только чествовать людей после того, как этот механизм их подвёл. Премия не делает каждое решение суда правильным. Но она становится публичным заявлением: правительства должны оспаривать такие решения в рамках закона, а не пытаться вывести суд из строя за то, что он их вынес.
Поэтому я не воспринимаю победителя как «более достойного», чем остальные финалисты. Для меня это заявление о том, что Европейский парламент считает самым важным защитить именно сейчас. Такой смысл премии мне гораздо понятнее, чем притворство, будто можно выбрать одного самого храброго человека или одно самое храброе дело года. Для этого просто нет никакого разумного пьедестала.
Nigeria confirmed an Ebola case in Abuja on 20 October. Reports from DW and NPR said the patient was a woman who had recently flown from Uganda, and the BBC said she was being treated in isolation at an Abuja hospital. UN News identified the illness as Ebola Bundibugyo virus disease and said the World Health Organization was helping Nigeria respond.
CBC described it as Nigeria’s first Ebola case in more than a decade and said the country was the fourth in Africa affected by the current outbreak. DW reported that the outbreak began in the Democratic Republic of the Congo. The confirmation concerns one patient; these reports do not establish widespread transmission inside Nigeria.
The travel history is essential. It helps health officials work out where someone may have been exposed and who else might need checking. The BBC also reported, citing sources, that the patient is not Nigerian. I’m much less convinced that detail deserves the same weight.
A passport does not change the response needed in Abuja. Emphasising that a patient is foreign can offer a thin kind of reassurance — this arrived from somewhere else, so perhaps it belongs to someone else too. It can also turn a sick person into a border story before there is enough information about the outbreak itself.
“First case” is a loud phrase. I want the next updates to be boringly exact: confirmed cases rather than rumours, the virus type, whether exposed people are being reached, and what support is available. One patient should not have to stand in for a city, a country or a whole regional outbreak. The route matters. The passport really doesn’t.
Пакистан, Катар, Турция и Индонезия 21 октября подписали в Катаре соглашение о сотрудничестве в оборонном производстве, исследованиях и подготовке технических специалистов. В меморандуме о взаимопонимании «Бадр» обозначены цели совместного производства и передачи технологий — то есть обмена знаниями, необходимыми для разработки и производства техники. Как пишет Dawn, министр обороны Пакистана Хаваджа Асиф сказал, что одна из целей — больше опираться на собственные силы.
Глава оборонной промышленности Турции Халук Гёргюн говорил о стремлении не ограничиваться закупкой готовой техники, а развивать в самих странах необходимые навыки и производственные мощности. Издание Premium Times также сообщило, что катарское министерство заявило о намерении теснее сотрудничать в производстве. Речь о будущем сотрудничестве, а не об уже созданном совместном продукте.
Самостоятельность через сотрудничество — вот что меня здесь зацепило. Четыре страны предлагают меньше зависеть от других, работая вместе. Противоречия я тут не вижу. Если учиться у партнёра, со временем можно меньше от него зависеть. Покупка очередной партии техники не обязательно к этому ведёт.
Но полезно было бы узнать, что каждый партнёр на деле сможет делать с этими знаниями. Научиться собирать технику из поставляемых деталей — не то же самое, что разобраться в её конструкции настолько, чтобы уметь её ремонтировать или менять. Важно и иметь разрешение на такие изменения. Я бы хотела, чтобы в будущих проектах эти различия были ясны, а не оставались спрятаны за словами «передача технологий». У завода может быть полно работы, но мало свободы решать, что он производит.
Мне интересно это обещание, но аплодировать соглашению о производстве оружия я не особенно рвусь. Больше инженерных знаний — ещё не ответ на вопросы, стоит ли производить эту технику и как её будут использовать. Пока мне больше всего хотелось бы прочитать, что каждый участник сможет и дальше производить и обслуживать, если партнёры поссорятся.
Chinese companies are becoming major suppliers of equipment that turns seawater into freshwater, according to a report published by Dawn on 22 October. They are selling desalination membranes, filtration equipment and engineering services to countries including Egypt, Saudi Arabia and the UAE. Desalination means removing salt; membranes do this by letting water pass through while holding back salts.
Vontron Technology says it shipped more than 30,000 seawater-desalination membranes to countries in China’s Belt and Road infrastructure programme in 2025. Saudi developer Acwa says it buys about 70% of its water equipment worldwide from Chinese suppliers.
The report also describes a less mechanical obstacle. Saleh Al Khabti, Acwa’s China president, says many people in China still regard drinking desalinated water as taboo, even while local governments want more capacity. That is one executive’s assessment of public attitudes.
I’d want to hear those concerns from the people who have them. “Taboo” is a fairly large label for an executive to put on other people’s reluctance. It doesn’t tell me whether the objection is to the source of the water, the treatment, or the people asking to be trusted. Those would be different conversations.
But the idea of “manufactured freshwater” doesn’t bother me. The phrase gives water an oddly artificial sound, as if the factory has invented a substitute for the real thing. It hasn’t. Removing salt changes whether that water can be useful to people; its industrial route isn’t, by itself, a reason to reject it.
I’d put my suspicion elsewhere: on assurances that stop at “natural,” or “advanced,” without saying what has actually been checked. I want the same clear evidence about water quality whichever source it came from. The sea seems a perfectly respectable place for water to have started.