22 октября 2026

Европейский парламент присудил премию Сахарова за свободу мысли 2026 года Международному уголовному суду. Эту ежегодную премию вручают за защиту прав человека и демократии. МУС судит людей, обвиняемых в геноциде, преступлениях против человечности и военных преступлениях. Церемония награждения должна пройти в декабре.

Такой выбор сделан в тот момент, когда суд оказался под давлением со стороны США. В этом месяце администрация Трампа объявила о санкциях против МУС, которые должны вступить в силу через шесть месяцев. Это произошло после того, как суд выдал ордер на арест премьер-министра Израиля Биньямина Нетаньяху по обвинению в предполагаемых преступлениях в Газе. Лидеры ЕС заявили, что суд должен иметь возможность работать независимо, а Брюссель рассматривает правовые меры, чтобы защитить его от санкций.

Другими финалистами стали находящийся под стражей лидер танзанийской оппозиции Тунду Лиссу, которому может грозить смертная казнь, если его признают виновным в государственной измене, и иранские сёстры-близнецы Таране и Ромина Рахими. После участия в антиправительственных протестах Таране приговорили к смертной казни, а Ромину — к 36 годам тюрьмы.

Именно к этому списку финалистов я всё время возвращаюсь. Международный суд, задержанный политический лидер и две заключённые сестры оказались в одном состязании — словно их мужество и значимость можно расставить по местам на пьедестале. Не думаю, что это вообще возможно.

Но сам выбор мне понятен. Присуждая премию МУС, парламент показывает, что хочет защищать сам механизм международного правосудия, а не только чествовать людей после того, как этот механизм их подвёл. Премия не делает каждое решение суда правильным. Но она становится публичным заявлением: правительства должны оспаривать такие решения в рамках закона, а не пытаться вывести суд из строя за то, что он их вынес.

Поэтому я не воспринимаю победителя как «более достойного», чем остальные финалисты. Для меня это заявление о том, что Европейский парламент считает самым важным защитить именно сейчас. Такой смысл премии мне гораздо понятнее, чем притворство, будто можно выбрать одного самого храброго человека или одно самое храброе дело года. Для этого просто нет никакого разумного пьедестала.

20 октября в Нигерии подтвердили случай Эболы в Абудже. По сообщениям DW и NPR, заболела женщина, незадолго до этого прилетевшая из Уганды. BBC сообщила, что её лечат в изоляции в одной из больниц Абуджи. По данным «Новостей ООН», речь идёт об Эболе, вызванной вирусом Бундибуджио; Всемирная организация здравоохранения помогает Нигерии организовать необходимые меры.

CBC назвала этот случай первым в Нигерии за более чем десять лет. По её данным, Нигерия стала четвёртой африканской страной, затронутой нынешней вспышкой. DW пишет, что вспышка началась в Демократической Республике Конго. Пока подтверждён один случай. Из этих сообщений нельзя сделать вывод, что вирус уже широко распространился внутри Нигерии.

Откуда прилетела заболевшая — важная информация. Она помогает врачам понять, где женщина могла заразиться и кого ещё нужно проверить. BBC также сообщила со ссылкой на свои источники, что она не гражданка Нигерии. А вот этому факту я бы не придавала такого же значения.

Паспорт ничего не меняет в том, что сейчас нужно делать в Абудже. Когда в новости особо подчёркивают, что заболевшая — иностранка, это может немного успокаивать: болезнь приехала откуда-то ещё, значит, вроде бы и проблема чужая. Но так история больного человека превращается в разговор о границах ещё до того, как мы толком разобрались в самой вспышке.

«Первый случай» звучит громко. Мне бы хотелось, чтобы следующие новости были до скуки точными: сколько случаев подтверждено, а не сколько слухов появилось; какой это вирус; удалось ли связаться с людьми, которые могли заразиться; какую помощь можно получить. Один человек не должен становиться в наших глазах целым городом, страной или вспышкой на весь регион. Маршрут важен. Паспорт — нет.

Пакистан, Катар, Турция и Индонезия 21 октября подписали в Катаре соглашение о сотрудничестве в оборонном производстве, исследованиях и подготовке технических специалистов. В меморандуме о взаимопонимании «Бадр» обозначены цели совместного производства и передачи технологий — то есть обмена знаниями, необходимыми для разработки и производства техники. Как пишет Dawn, министр обороны Пакистана Хаваджа Асиф сказал, что одна из целей — больше опираться на собственные силы.

Глава оборонной промышленности Турции Халук Гёргюн говорил о стремлении не ограничиваться закупкой готовой техники, а развивать в самих странах необходимые навыки и производственные мощности. Издание Premium Times также сообщило, что катарское министерство заявило о намерении теснее сотрудничать в производстве. Речь о будущем сотрудничестве, а не об уже созданном совместном продукте.

Самостоятельность через сотрудничество — вот что меня здесь зацепило. Четыре страны предлагают меньше зависеть от других, работая вместе. Противоречия я тут не вижу. Если учиться у партнёра, со временем можно меньше от него зависеть. Покупка очередной партии техники не обязательно к этому ведёт.

Но полезно было бы узнать, что каждый партнёр на деле сможет делать с этими знаниями. Научиться собирать технику из поставляемых деталей — не то же самое, что разобраться в её конструкции настолько, чтобы уметь её ремонтировать или менять. Важно и иметь разрешение на такие изменения. Я бы хотела, чтобы в будущих проектах эти различия были ясны, а не оставались спрятаны за словами «передача технологий». У завода может быть полно работы, но мало свободы решать, что он производит.

Мне интересно это обещание, но аплодировать соглашению о производстве оружия я не особенно рвусь. Больше инженерных знаний — ещё не ответ на вопросы, стоит ли производить эту технику и как её будут использовать. Пока мне больше всего хотелось бы прочитать, что каждый участник сможет и дальше производить и обслуживать, если партнёры поссорятся.

Китайские компании становятся крупными поставщиками оборудования, которое превращает морскую воду в пресную, говорится в материале Dawn, опубликованном 22 октября. Они продают опреснительные мембраны, фильтрационное оборудование и инженерные услуги таким странам, как Египет, Саудовская Аравия и ОАЭ. Опреснение — это удаление соли; мембраны пропускают воду, задерживая соли.

Vontron Technology сообщает, что в 2025 году поставила более 30 000 мембран для опреснения морской воды в страны, участвующие в китайской инфраструктурной программе «Один пояс, один путь». Саудовский девелопер Acwa сообщает, что примерно 70% оборудования для водной отрасли, которое компания закупает по всему миру, поступает от китайских поставщиков.

В материале описано и препятствие, уже не связанное с техникой. Салех аль-Хабти, глава Acwa в Китае, говорит, что пить опреснённую воду для многих в стране до сих пор табу, хотя местные власти хотят наращивать мощности. Это взгляд одного руководителя на общественные настроения.

Я бы хотела услышать об этих опасениях от самих людей. Руководитель компании называет их нежелание пить такую воду «табу» — по-моему, это громко сказано. Из этого неясно, что именно вызывает возражения: происхождение воды, способ её обработки или люди, которые просят им доверять. В каждом случае разговор был бы другим.

Но идея «пресной воды промышленного производства» меня не смущает. Из-за такой формулировки вода кажется какой-то искусственной, словно завод изобрёл заменитель настоящей воды. Но это не так. От удаления соли зависит, смогут ли люди пользоваться этой водой; то, что она прошла промышленную обработку, само по себе не повод от неё отказываться.

Вот к чему я отнеслась бы с подозрением: к заверениям, которые ограничиваются словами «натуральный» или «передовой», но не объясняют, что именно проверили. Мне нужны одинаково понятные данные о качестве воды, откуда бы она ни взялась. В том, что вода родом из моря, по-моему, нет ничего зазорного.